По благословению
Преосвященнейшего Владимира,
епископа Кременчугского и Лубенского
Вторник, 26.09.2017, 03:09

Приветствую Вас Гость | RSS
ГлавнаяСвт. Иоанн | Доброе кино
Меню сайта

Каталог фильмов

Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 162

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

  
 
  
Главная » Непознанный мир веры » Портрет

СКИТ ИЕРОМОНАХА РОМАНА
 
Каждому народу дан свой способ открыть себя в мире и сказать о себе миру. Россия издревле выразила себя молитвой, иконой и поэзией. У нас и молитвы, и жития, и проповеди вдохновенны, образны, музыкальны, они сотворены сердцем и обращены к сердечному отклику: поэзия русская, при всем ее литературном универсализме, знает один точный адрес — душу русского человека, отзывчивую на слово, на его не внешний, а самый сокровенный, потаенный смысл. Может быть, эта нерастворимость душевности и сердечной духовности позволяет до сих пор удержаться России перед натиском машинного мышления и машинообразного бытия.
 
Бояны, сказители, певцы были на Руси всегда, без них нет сколько-нибудь внятной родовой нашей памяти. Когда же письменное слово вошло в жизнь — ритмический и исповедальный строй русской души сказался и в «Слове о полку Игореве», и в «Повести временных лет», а затем нарастающей волной поднимались перед миром русские поэты.
 
Не случалось такого десятилетия в новейшей истории русской литературы, когда бы на поэтическом небе не разгорелись пять-шесть звезд, приметных всем, и десятка два-три звездочек помельче. Пушкинский Дом задумал недавно издать для школьников справочник «Русские писатели XX века», и получился двухтомник кратких биографий: там ведь и Блок, и Есенин, и Цветаева, и Ахматова, и Клюев, и Волошин, и Гумилев, и погремевшие на эстрадах шестидесятники.
 
Только последнее десятилетие повергло в недоумение литературных критиков, прежде без перебоев открывавших новые поэтические имена. Музыка стихов умолкла в пору закулисной революции, названной поначалу перестройкой, а затем реформами. Трудно с уверенностью назвать поэтов 90-х годов, мелькают имена, появляются неплохие стихи, но Россия притаилась в этом, своем глубинном самовыражении.
 
И все-таки Россия не осталась без поэта в такой глухой период своего бытия, не осталась без духовного голоса. «Откуда это?! Кто это поет?!» — восклицают многие, впервые услышавшие по радио стихи-молитвы, стихи-исповеди, стихи-покаяния иеромонаха Романа. Конечно, кому повезет услышать: нынешнее радио, а тем более телевидение предпочитают часами «радовать» слушателей и зрителей «за­бой­ной музыкой», «крутыми» боевиками и различными «при­колами». Еще раз встретиться с песнопениями иеромонаха Романа можно не через обычные ларьки с обоймами магнитофонных кассет, а через лавочки при церквях.
 
Казалось, минули времена, когда Русь, Россия спасалась духовными подвижниками; когда молитвенное уединение Иосифа Волоцкого, Серафима Саровского, Амвросия Оптинского становилось средоточием русского Возрождения. И вдруг из Псково-Печорской обители, а затем из скита Ветрово зазвучали стихи-песнопения-молитвы иеромонаха Романа, рожденные подле огарочка свечи или лампады, стали отогревать и просветлять всякую душу, сосредоточившуюся на этих словах и на этом голосе.
 
Часто слышится вопрос — уцелела ли Россия? Почитайте стихи иеромонаха Романа, побеседуйте с ним, коль доведется, и не останется сомнений: «Русь еще жива, Русь еще поет». Он сам — живое явление России, ее облик и голос, молитва всей истерзанной нашей Родины.

Дорогие мои, это всё!
Отовсюду хула и глумленье!
Нас теперь только чудо спасет,
Да хотим ли мы сами спасенья?

Хотим ли мы слышать и услышать моленье за всех нас отшельника, который сложил множество стихов и песен «для попеченья о запущенной русской душе», как сказал об иеромонахе Романе Валентин Распутин в рассказе «Боль­ница».

 
Горько отмечать, что недоброжелательно и осуждающе к песнопениям иеромонаха Романа относятся подчас не только антихристиане, но и искренние православные. Чаще всего слышу: не монашеское это дело, писать стихи. А монашеское ли дело было благословлять князя на сражение с завоевателями Руси, отправляться с оружием в руках на битву?! Выходит, монашеское дело — отгородиться от России, от общей службы православия и искать лишь собственного спасения? Нет, монахи, коим поклоняемся, кои стали святыми, совершали и собственный молитвенный подвиг, и были подвижниками всего православного мира, поддерживали неукрепившихся в вере, оступившихся, заблудших. Нынче заблудилась, оступилась и отпала от веры почти вся Россия, она по какому-то эху из прошлого, по смутному припоминанию изредка оглядывается на храм, мало-помалу избавляется от агрессивности в отношении церкви, стыдится за свое неумение похоронить близкого человека по обычаю предков, прислушивается к пробуждающемуся звону колоколов, к гармонии духовной музыки и пения. И вот в такие-то годы нашего духовного смятения дарованы нам песнопения, звучащие слегка похоже на слышанные песни под гитару, но только похоже, ибо они совсем иные, совсем об ином. Если поначалу иеромонах Роман находил неповторимую мелодию для каждого стиха, вторил себе в исполнении, рождая красоту сочетания голосов, то со временем он лишь обозначает едва слышными аккордами грани стихов, напевно читая их, как и дóлжно читаться молитве. Он развил в себе безошибочный тон чтения, переходящего в нужный момент на пронзительный взлет мелодии, когда воззвать иначе нельзя, равно как в литургии есть органика перелива псалмов, проповедей, молитв и духовного пения, всему свое место, свой черед.
 
Своим негромким пением иеромонах Роман привел в церковь таких, которые о небесном, быть может, никогда и не помышляли, которым прагматизм и соблазны жизни мнились самодостаточными. Как же можно болеть за веру православную, за лучшую долю России и говорить, будто не монашеским делом занят отец Роман?!
 
Порой поводом для упреков, как ни странно, оказываются слова покаяний самого иеромонаха Романа. Чему де у него можно поучиться грешному мирянину, если сам он признается:

...Когда и часу я не жил
В любви и покаянии.

Вот ведь как можно обернуть сказанное о себе с предельной жесткостью, беспощадностью, но разве значит это, что такие исповедальные слова равны содеянному? Это лишь верное осознание несовершенства всякой человеческой жизни, где помысел, расслабленность, уныние монах числит в своих грехах. Нет среди людей совершенных, но одни живут с самоуверенностью безгрешия, а другие каждодневно отдают себе и Богу отчет в содеянном, в помысленном, сверяют свою совесть с высшей правдой, со светлым Ликом. Невозможно достичь Идеала, совершенства, но, исходя из этого, можно или, махнув рукой в отчаянии, пуститься во все тяжкие, или сверять жизнь с недостижимостью и стремиться к Свету, Правде, Добру, к Богоподобию, к Образу Христа как проверке совести (Вл. Соловьев). При земной жизни, вероятно, никому не дано встретиться с Богом, но перед каждым из нас выбор — идти к духовному свету или довольствоваться потемками. Стало быть, есть путь и мы — путники. Куда идем?..

 
«Благословен идущий к Богу» — так назвал иеромонах Роман один из своих сборников стихов, изданный в 1991 г. в Свято-Успенской Киево-Печерской Лавре. Благословен отец Роман, нашедший свой путь к Всевышнему и помогающий нам отыскать верное слово покаяния и молитвы.
 
Вряд ли сегодня следует попрекать даже того, кто только-только начал подступаться к православию, кто урывками вслушивается в проповедь священника, неловко кланяется Образам, начинает узнавать в них святых Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Александра Невского, не пробегает беспечно мимо храма, а приостанавливается и, пока еще украдкой, крестится на купола, на надвратную икону. Возможно, он еще не ведает о тайне исповеди, но попрекает себя за недоброе слово, сказанное сгоряча, и тем самым уже совершает шаг к покаянию. Благословен идущий к Богу...
 
Нет человека, который в своем пути к Богу не желал бы встретить сродника по стремлению, а еще лучше — поводыря, духовника, старца. Нынче почти иссякла старческая традиция, редкий это дар и подвиг — старчество, не возрастом оно созидается и держится. Идет молва о старце Николае, идут к нему на остров Псковского озера паломники, просветляются, утешаются, укрепляются в вере. Приходит к нему как к духовнику и отец Роман: никому не обойтись без поддержки.
 
Иеромонаха Романа тоже порой воспринимают по его уединенному подвигу, по силе духовного воздействия как старца, хотя сам он сторонится такого отношения. Возраст его еще не старческий — едва перевалило за сорок, но тропа натаптывается к нему паломниками всё тверже, хоть и замывается она каждым весенним половодьем, затягивается болотной топью. Паломники для него бывают и в радость, и в помеху: не всякий и не во всякую минуту радостен нам гость, а отцу Роману, как никому, отрадно и целительно уединение, и для молитвенного созерцания, и для рождения звука песнопений. Он живет один на один со звездами, с небом, с ветрами, только он и увидел, что «там один лишь только крест — созвездие Креста», такие стихи не могли бы появиться под трескотню автомобилей в затерянности городского муравейника. Отец Роман улыбался, когда услышал от меня о существовании домов творчества писателей, но что делать, например, московскому писателю, даже и в Переделкине терроризируемому телефоном, если для поиска тишины и сосредоточенности ему приходится на две-три недели спрятаться в так называемый «Дом творчества».
 
Богу угодно было (что-то изменилось во мне за последние годы, если так написалось само собой, без вымученного придумывания подходящей фразы, хотя раньше сказал бы: «посчастливилось», «судьба подарила», «случилось»), Богу угодно было дать мне возможность получить благословение отца Романа в его ските в день Вознесения Господня, 23 мая 1996 года, а затем еще раз переступить порог скита осенью того же года. И теперь уже не обойтись без этой радости — услышать его скорый говор, его шутки, его тихие советы, его незаученные, рожденные собственным сердцем, молитвы.
 
В скит кампанией не ходят, паломничество — пожалуй, занятие самое потаенное, но попробуй обойтись нынче без соглядатаев и невольных свидетелей паломничества! Писатель Владимир Крупин попробовал по старинке отправиться спозаранку из центра столицы в Троице-Сергиеву Лавру, вся его сосредоточенность и тайный замысел лопнули, как только рассвело и на каждом перекрестке стали попадаться знакомые... Впрочем, он это описал с присущей ему веселостью, хотя рассказ-то печальный, как печальна наша втянутость в омут повседневности.
 
Без сопровождения в первый раз к иеромонаху Роману было бы не попасть. Это только кажется, что если почитаемый нами монах и поэт обитает в Псковской области, то каждый второй псковитянин наверняка объяснит дорогу к нему. Какое там! До этой поездки дважды ходил я по Псково-Печорскому монастырю, где прежде был иноком Роман, но то ли по выученной скрытности, то ли по неведению монахи не подсказали дорогу к скиту, а скорее всего не пришло еще мое время для паломничества к нему.
 
Отправились мы в машине вчетвером, но каждый из нас шел наедине и не помешал другому. Полсотни километров от Пскова до села Боровик мы засматривались на леса, песчаные взгорки и сосняки, словно созданные для белых грибов, мои попутчики уверяли, что так оно и есть: грибы тут косят косой.
 
Как есть намоленные иконы, так есть и намоленные места: в них душа соединяется с душой предков и думается не о мелочном, и дышится спокойнее, и теряешь ощущение бега, в которое втянут всей жизнью, здесь благодать, ощущение русскости становятся явью. Так было в Дивееве, в Оптиной Пустыни, в Печорах, в Киеве, в Мирожском монастыре Пскова, но не только в обнесенном стенами пространстве монастыря. По дороге к деревне Боровик даже из машины угадывалось особое православное пространство, веками оберегаемое и излучаемое отсюда по всей России духовное поле, и подтверждением тому стал жест нашего попутчика, указавшего на сельский храм: «Здесь молился святой Филофей. Помните его Москва — Третий Рим?» Может быть, и стихи иеромонаха Романа рождены не той Лирой, которая вела виртуозов поэтической лирики, а духовным магнитом этих мест; не волею случая найденного уголка для скитской жизни, но подготовленного для него всей православной историей:  здесь космос нашей истории и космос восприимчивой души находят друг друга, надо только уметь вслушаться, всмотреться, откликнуться на зов Духа к нашей душе.
 
В Боровике не заблудишься, деревенька крохотная, с непробудившейся пьянью, удивленно рассматривающей неизвестно для кого ремонтируемый, внушительных размеров храм. Священник в кирзовых сапогах, без рясы, весь был погружен в хозяйственные хлопоты, он-то и подсказал нам — у кого попросить лодку, чтобы добраться до скита отца Романа.

— Вы его застанете, вчера он только приплывал за почтой, а то ведь случается — он в разъездах.

 
Мы ехали с такой верой на встречу, что таких подвохов, как отъезд куда-то иеромонаха Романа, просто не могло быть. Сильное наше стремление должно было одолеть всё, и ветер, как принято говорить, был во всем попутный: и весельную лодку нам дал добрый человек, и солнышко пригревало, хотя с утра небо хмурилось, и знали мы, что он где-то там, через тридцать-сорок минут должен выглянуть на левом берегу его скит.
 
Русский человек, если выбирает себе дом по собственному волению, невольно облюбует местечко, похожее на детские воспоминания, и уж совсем непроизвольно скажется в выборе семейная, родовая память. Когда проезжал впервые по воронежским краям — душа петухом пела, а потом осознал, что ведь пригорки эти, поля, лесочки — будто близнецы с увалами и колками в предгорьях Алтая, ведь деды-то мои пришли в 1871 г. на Алтай из Воронежской губернии и искали сродное.
 
Иеромонах Роман вырос в брянском селе, но в говоре его явно сказалась близость к Белоруссии, и скит его, должно быть, не просто так оказался окружен болотами.
 
Речушка петляла среди топей, темная вода смягчалась блеском солнца, но подумалось, что не дай Бог оказаться в воде один на один с кочками вместо берегов, с зарослями камыша и лилий, вздрагивающих неразрываемыми сплетениями в воде. Потом-то мы узнали, что иеромонах Роман испытал коварство этой речки, не тогда ли и пронзила его строчка:

Кто не тонул, тот не молился.

Греб я с наслаждением, приходилось вертеть головой, чтобы вписаться в каждый поворот извилистой реки, мужики гребли по очереди, подсказывали: «Левым, левым! Табань!.. В берег воткнешься!»

 
Через полчаса увидели привязанную к коряжистому остатку дерева сеть, не припрятанную, как повсюду, где приходится ловчить и таиться от рыбнадзора и любителей поживы за чужой счет.
 
— Далеко от деревни ставят сети, — удивленно высказался один из нас. — Видно, место рыбное, если сюда плавают.
 
Над болотистым безлюдьем стояла тишина. Только шлепали неумело весла по воде, да мы переговаривались вполголоса.
 
Причал возник как-то сразу, и рассмотреть самодельное сооружение не удалось, поскольку к причалу подтягивал лодку монах и невозможно было оторвать взгляд от него, ибо ясно было, что это он, иеромонах Роман. А был он в укороченном подряснике грубого холста, подхваченном пояском (что-то среднее между робой, рабочим халатом и привычным подрясником), на голове широкополая из кожи-выворотки шляпа, оберегающая от яркого солнца, резиновые сапоги до колен. Мы, неуклюже загребая, развернули лодку к причалу и увидели строгое лицо, всматривающееся в пришельцев:
 
— Вы куда плывете? — остановил он взмах нашего весла, и сердце дрогнуло: а вдруг не примет, с какой стати он должен привечать нагрянувших в его уединение шумливых трех мужиков, да еще и женщину, которую мы договорились оставить в лодке, если в скит нельзя ей будет войти.

— К вам, батюшка, — отозвался псковский писатель, бывший нашим проводником; хотя в скит он тоже добирался впервые, но с иеромонахом Романом уже встречался. — Можно к вам?

— А когда назад?

— Как скажете, батюшка, вечером хотим вернуться в Псков.

— Если без ночёвки, тогда и не причаливайте! Что же вы впопыхах? — Лицо отца Романа оставалось строгим, хотя в тоне звучала шутка, его глаза пристально всмотрелись в нас — «Что за люди явились?»

— Женщине можно к вам, батюшка? — спросил псковский писатель.

— Кто же нам картошку варить будет? Только платочек повяжите.

— На узком трапике-причале, возвышающемся над водой, мы поочередно подошли под его благословение и двинулись к ладной избе, стоящей на едва уловимом взгорке. У дома широко раскинули ветви липы, а поодаль и дуб устроился основательно, видно, что место давно обжито.

 
Не на пустом месте основал свой скит монах Роман. Это теперь под стихами встречается его пометка — «скит Ветрово». Стояла тут деревенька, всего в четыре двора, но всё же со своим укладом, радостями, хозяйством. И молоко хозяева возили на молоканку в Боровик, и отрабатывали свое перед государством шерстью овец, мясом, лесными ягодами, грибами.
 
Место благодатное, всё здесь есть, что дает природа псковской России, ведь деревеньку строили по уму, чтобы и строевой лес был под боком, и дровишки, и болотце с клюквой да морошкой, и земляничка, и черника, и груздь белый, и боровик ядреный.
 
Снесли по всей России «неперспективные» деревни. В Сибири я нет-нет да и попадаю в сказочные места, с таким изгибом речушки — не наглядишься, и тут как тут узнаешь от старожила, что там вон остатки плотины от мельницы, а крапива, иван-чай и малина на буграх — не просто так: стояли избы, а на увале — кладбище. Почти всюду так. И здесь, в Ветрове, тоже снесли три дома, и всё же один устоял, крепок оказался, не по зубам укрупненным хищникам.
 
Уцелела дубрава, а не один дуб, как увиделось поначалу, липы и дубы остались напоминанием о взрастивших их людях, новые липки, посаженные уже отцом Романом, тоже в свое время напомнят об уединении русского анахорета.
 
После обеда отец Роман провел нас по своим лесным угодьям. Хоть и сухая тропинка вела в лес, но по заведенной, должно быть, привычке он обулся в резиновые сапоги, взял в руки топорик на длинной металлической ручке, осовремененное никелировкой подобие старинного боевого топорика: «Мало ли что вырубить в лесу понадобится или от волка придется отмахнуться», — сказал он и передал топорик мне. Топорик вполне можно использовать и как трость, перевернув топорище вниз. Я вслух припомнил из давно прочитанного:

— Пушкин носил тяжелую трость для физической нагрузки, что-то килограмм пять или тяжелее того.

— Хоть в этом будем походить на Пушкина, — отозвался иеромонах Роман.

 
Миновали огородик с ухоженными грядками, чуть поодаль, в сторону речки, картофельное поле. Отец Роман, поймав наши взгляды, пояснил:

— На это меня не хватает. Приезжающие присматривают за огородом.

 
У самой тропки слева он указал на извертевшуюся вокруг кривого дуба березку:

— С кем поведешься, от того и наберешься.

 
По тому как радостно и по-хозяйски шел иеромонах Роман по тропке, как он показывал уголки леса, великолепную поляну среди сосен, было видно, насколько соединились в нем чувства крестьянские и поэтические, они, собственно, и составляли прежде непременную особенность русского человека, угасшую или припрятанную до поры — время покажет.
 
Когда возвратились мы к скиту, то кто-то восхищенно проронил:

— Дом у вас, отец Роман, добротный.

— Вот-вот, тоже скажете, что ехали в скит, а попали в поместье! Побывал тут один писатель столичный, я его не видел, а он хоть и при замке на дверях, видно, всё рассмотрел и потом письмо написал как раз об этом: ехал в келью, а увидел поместье. Он бы обрадовался, если бы я жил, как бомж.

 
Иеромонах хотя и посмеивался, но болью сидело в нем это осуждающее непонимание заезжего судии, вычитанные где-то штампы которого о пещерном бытии монахов стали поводом для разочарования и осуждения монаха, к которому он шел, должно быть, с любовью и почитанием.
 
Бывало, конечно, что анахореты уходили в чащобу, в неприступную скальную пещеру и жили, «аки звери», но и в таких случаях сравнение со зверьем сильно хромало, ибо уединение они искали для высшего проявления человечности, для единения с Небом, для отмаливания недугов мира; то был предельный отход от звероподобия, в коем люди нередко пребывают, даже не замечая его. Монахи жили аскетически, но опрятно: в монастырях, в киновии, это особенно заметно, непрестанный труд и молитва сказываются в красоте и монастырей, и их обитателей.
 
Иеромонах Роман худощав, крепок, руки его приучены ко всякому делу. Это ведь не на даче жить в солнечную пору, куда загодя завезено из города всё нужное и ненужное. Только руками, смекалкой, упорством дается красота его обители; из заброшенного, прохудившегося дома он соорудил вознесшееся в небо строение, на двери которого большой деревянный крест, говорящий всякому путнику, гостю, что это не просто дом, а скит и надлежит перекреститься, прежде чем войти на крыльцо в сенях, где всякий гость догадается, что надо снять обувь, ибо не потащишь по чистым плахам и половикам болотную жижу, от которой не убережешься здесь ни весной, ни летом, ни осенью.
Категория: Портрет | (01.08.2009)
Просмотров: 1009 | Комментарии: 5
Всего комментариев: 1
1  
У меня к вам просьба , как мне можно найти иеромонаха Романа подскажите его адрес где он проживает

Имя *:
Email *:
Код *:
Интернет-журнал

Категории раздела
Духовная жизнь
Путь к Богу
Непридуманнное
Жизнь церковная
О вечном
Портрет
Беседка
Вера и наука
Чудеса рядом
Инославие
Секты, лжеучения, суеверия

Форма входа

Поиск

Корзина
Ваша корзина пуста


 
Конструктор сайтов - uCoz